Когда невероятное становится очевидным

25.11.2013  |  В мире
Когда невероятное становится очевидным

Что происходит сейчас в мировой экономике? Мы это называем переходом от индустриальной к постиндустриальной экономике, мы видим это как отказ от веры в возможность построения плановой экономики. Хотя многие готовы были бы с этим не согласиться, тем не менее, исторически эта модель проиграла. Таким образом, сейчас в мире происходит определенный сдвиг экономической модели.

Классическая интеллектуальная конструкция, базирующаяся на естественнонаучном фундаменте 19-20 века, предполагала, что к будущему можно относиться с базовой категорией вероятности. Есть вероятность наступления того или иного процесса. У каждого процесса есть те или иные причины, их можно так или иначе идентифицировать, посчитать, используя либо различные вероятностные модели, либо создав дерево сценариев, и исчислить их возможные веса и вероятности наступления. Эта модель имеет достаточно сильную уязвимость, ведь всякий маловероятный сценарий автоматически ранжируется как низкоприоритетный, а высоковероятный – как высокоприоритетный. Соответственно, если что-то кажется нам невероятным, мы этим не занимаемся. Именно так мы проспали IT-революцию, цифровую революцию, именно потому мы спим, когда происходит революция в биологии, медицине. Именно так мы проспали сланцевый газ. Потому что это казалось невероятным. Два слова, ну этот «дедушка» Митчелл, который свои доходы с торговых центров направлял на бурение скважин с 1960 года до 2000 года, не подавал даже признаков возможной эффективности. Это все было безумно дорого, и казалось не более чем чудачеством. Но когда комплекс технологий сложился, и сланцевый газ резко начал падать в цене, и по закону, сравнимому с законом Мура, предположили, что скоро он будет стоить столько, сколько стоит обычный, в этот момент начали вливать инвестиции, и произошел мировой энергетический переворот. В терминах вероятности наша экономическая элита поступала абсолютно правильно: вплоть до 2005 года вероятность успеха была чрезвычайно низкой. Однако в 2010 году она стала чрезвычайно высокой.

Экономика готовности

Поэтому мне кажется значительно более корректным – и это на самом деле стало элементом практически всех бизнес-практик – оперировать не понятием «вероятность», а понятием «риск». Даже если какое-то явление имеет низкую вероятность, но его последствия имеют высокий риск, этот процесс обязан быть в центре нашего внимания. Он обязан получить достаточное количество ресурсов, чтобы быть готовым к тому моменту, когда это тяжелое обстоятельство начнет реализовываться. Очень неприятный факт –будущее невозможно смоделировать вне понятия «риск». Можем ли мы моделировать будущее, используя понятие «глобальное потепление»? Вероятность глобального потепления неисчислима. До сих пор идут абсолютно аргументированные споры, что это не более чем игра, и оно вообще не наступит. Невозможно исчислить наступление глобального потепления, если прогнозировать выбросы или ещё что-то. Однако риск этого сценария чрезвычайно высок, поэтому на него совершенно обязательно надо реагировать и готовиться к его развитию: вырабатывать разного рода модели, подходы, попытки, снижать выбросы СО2, уменьшая энергоемкость экономики, вырабатывать новые подходы и так далее, что само по себе предполагает огромное количество достижений. Если найдутся корректные доказательства, что геофизические, космические факторы температуры земли на три порядка превышают техногенное влияние, и окажется, что все хлопоты по поводу глобального потепления не более чем пшик – по аналогии с озоновой дырой, то в терминах экономики вероятности это будет значить, что мы потеряли время и деньги. В терминах экономики готовности это значит, что мы направили деньги на правильные вещи и попутно открыли гигантский класс весьма полезных технологий. Это разница между экономикой прогноза и экономикой готовности.

Приведу некоторый наглядный смешной пример, как работает представление о технологических инвестициях и инновациях технологий в России. Предполагается, что некоторый пул экспертов, разбирающихся в теме, рассчитает наиболее вероятные области, где может быть достигнут результат и куда будут вложены деньги – и получен результат. В это самое время люди, считающие иначе и имеющие на два порядка больше достижений, работают на совершенно другой модели. Никто не рассчитывает, какая отрасль принесет больше достижений. А просто делается значительное количество шагов, чтобы анализировать любые возможные достижения в максимально широком спектре областей.

Вот наглядный пример, который шокирует всех, кому я его рассказываю. В центре кампуса MIT стоит здоровенный восьмиэтажный куб, где сидит так называемый MediaLab, такой большой инкубатор, в котором около 20 технологических компаний занимаются черт знает чем. Например, одни ребята разрабатывают эмоциональный интерфейс для роботов – кто любит «гуглить», рядом с ними сидят люди, которые занимаются анализом данных, другими вещами, стоит здоровенный теннисный стол, на котором периодически играют, и выглядит все это чрезвычайно странно. Абсолютно непонятна практическая польза от того, чем люди занимаются; возникает вопрос, кто за это платит. Оказывается, за это платят около 50 компаний-спонсоров, средний спонсорский взнос которых составляет почти один миллион долларов. Как вы думаете, какое право имеет спонсор на интеллектуальный продукт, произведенный в медиалабе? Никакого! Они имеют одну возможность – три раза в год поговорить с этими ребятами, пообщаться, при этом не пытаться что-то узнать, повлиять или войти в долю. Поговорить! Почти 50 ведущих мировых компаний за это платят по одной простой причине: в этом кубике варится что-то, и никто не знает, будет ли результат; но все точно уверены, что если что-то сварится – это долбанет, и за это подписывается вся профессура MIT, которая дерется между собой смертным боем, чтоб посадить туда своих докторантов и аспирантов. То есть люди платят за то, чтобы быть первыми.

Чтобы не стать «зрителем будущего»

Вернусь к сланцевому газу. У старика Митчелла было несколько, условно говоря, «друзей» – техасских бизнесменов, с кем он поддерживал чисто дружеские коммуникации. Эти люди были первыми, кто выкупил у него права на технологию, давшую результат, позднее у них за миллиарды выкупали эти доли транснациональные компании. Это можно считать напрасными затратами, но все эти 40 лет эти люди были с ним рядом, а вдруг получится.

Еще один пример: знаменитый стартап 23andMe, в основе которого был анализ генома по слюне. Я долго хотел узнать, кто следующий положил туда деньги. Оказалось, что следующим в фонд компании вложился Johnson & Johnson, в портфеле которого на тот момент было 123 стартапа. Такая цифра стартапа для венчурного фонда означает, что это неправильный фонд; в правильном фонде максимум 20 стартапов, в противном случае у инвест-директоров нет времени заниматься этими вопросами. Это автоматически классифицирует данный фонд как корпоративный «фонд поиска», задача которого вложиться в максимум технологий, которые могут быть интересны. К этому фонду никто никогда не предъявит требования по доходности, чтобы он отбил вложения, к нему предъявят претензии в одном - была технология, в нее вложился сосед, а ты в ней не имеешь даже маленького поискового процентика. Это совершенно другая модель, если вы посмотрите условно корпоративные фонды, то вы увидите, что это достаточно массовая история.

Таким образом, для экономики готовности характерны совершенно другие инструменты управления будущим, а именно – будущее перестает быть только вероятностным, оно становится картиной событий, которые оцениваются по фактору риска, их возможного влияния на твое текущее состояние. Будущее становится частью мозаики, набором, калейдоскопом возможностей, которые ты оцениваешь, исходя из того, насколько это серьезно. Естественно, если какой-то сверхрискованный процесс, типа возрождения динозавров на всей Земле, является чрезвычайно маловероятным, то, естественно, его никто изучать не будет. Однако если у того же самого процесса появляется вероятностная оценка, например, технически уже можно всерьез обсуждать восстановление мамонтовой фауны – вполне возможно! - вот уже это надо обсуждать, потому что у этого понятия есть риск, последствия, и к этому нужно готовиться. Соответственно, если какой-то фонд видит, что кто-то что-то делает, значит, надо к этому как-то отнестись. Конечно, экономика готовности на данный момент не является абсолютно полной. Нельзя сказать, что все риски охвачены фондами, инструментами и так далее. Однако, скорость, с которой этот процесс происходит, очень большая, то есть практически сейчас нет областей, в которых бы что-то не попробовали, даже классическая DARPA – это фонд, в основном нацеленный на то, чтобы пощупать и посмотреть то, во что другие ещё не верят: аналогичный максимум проектов и снижение риска для менеджеров, что они чего-то не проспали.

Почему американцы сделали такую модель? Потому что они проспали спутник. Это даже называется «спутник-эффект». Они проспали риск, момент, когда что-то, что казалось им ненужным или неважным, вдруг кому-то показалось настолько важным и нужным, что он взял и сделал. Они этот урок усвоили навсегда. Этот урок также крайне важен для нас: нельзя полагать, что будущее можно математически рассчитать, тем не менее будущее должно быть предметом нашего ежедневного размышления, что будущее достигается только через консенсус и модель готовности, когда мы постарались учесть каждый риск и отнестись к этому риску адекватно. Только тогда можно говорить, что возникает современная практика управления будущим, в которой оно становится для нас инструментально возможным.

Мне кажется, что, нарушив любой из этих компонентов, мы становимся зрителями будущего, которое формируется без нашего участия. К сожалению, это основной процесс, который происходит у нас, и я, не стесняясь, повторю ещё один момент: мы сейчас боремся не за почетное право соревноваться с лидерами в области технологий. Мы сейчас боремся за почетное право понимать, что они делают, – почему Synthetic Biology была крупнейшим грантом Дарпы, почему Google вкладывается в прямую трансляцию эмоций в сеть и возможность построения эмоциональных интерфейсов, и понимать, зачем они всерьез полагают, что искусственный интеллект вытеснит профессию врача, и диагностика на iphone станет значительно более результативной, чем врач в третьем поколении.

Пока мы этого не понимаем, нам все это кажется глупостями, мы не участвуем в этом забеге.

Из лекции Евгения Кузнецова, прочитанной в рамках проекта «Публичные лекции «Полит.ру».
(дано в сокращении)
Полную стенограмму лекции читайте на www.polit.ru


Возврат к списку

Наверх